Интервью с Евгением Молодовым. Часть 2.

Стандартный

 — Как ты чувствуешь, куда твой путь ведёт дальше? Будут ли там расстановки или другие практики?

— Я от расстановок не собираюсь уходить, но я вижу свою школу. Но школа именно как схола, не как «последователи Евгения Молодова». А схола как некая система взглядов, которая требует развития, для которого нужны те, которые могут посмотреть такими взглядами и развивать их. То естьав это в каком-то смысле не для студентов, а для зрелых консультантов. Которые имеют свои собственные проработанные методики, чтобы они могли развивать какие-то свои взгляды. У меня есть некоторые амбиции на то, что то, что я делаю — уникально в каких-то вещах. Но, в том, что я делаю есть одна проблема. Во всех этих школах «полевых искусств», условно говоря, неких полевых практик, в них бОльшая часть учителей работает собой. Своей личностью. Только личные достижения Берта Хеллингера, дают ему возможность сидеть на стуле ровно и лишь что-то говорить, и тогда меняется всё. Его проработанность такая, что он работает своей фигурой, своей личностью.

— Он же не заявляет, что у него есть ученики?

— Да. В этом смысле предельно честен. Но если взять других расстановщиков, кого-то из серьёзных, интересных и самобытных, у которых вроде как есть ученики. То там есть большой зазор между учителем и учениками. Не потому что учитель и ученики слишком сильно различаются или учитель не передаёт знания. А потому что учитель работает своими собственными, только его эксклюзивными наработками. Вот я 20 лет занимался библейскими текстами, медитировал на Тору и так далее, и я это использую бессознательно в работе с клиентом. И поэтому там происходит то, о чем я говорю. Там работает «сарафанное» радио. Но я не могу передать этот опыт кому-то другому.

— А как насчёт передачи опыта не вербально, не логически, а через инициацию?

— Для меня сейчас стоит вопрос, как я могу передать возможности моих наработок другому человеку без того, чтобы заставлять его учить иврит, ходить десятилетиями в храм и т.д.? И я понимаю, то, что мне приходит в голову, я могу разделить с таким коллегой, который в своей области тоже много достиг. Я могу сказать: «Смотри, можно взглянуть на какую-то проблему другим образом». И предоставить ему модус восприятия. Определённый способ видения. И тогда он сможет внутри своего собственного мастерства этот способ видения развить, и сказать, что он глядя сквозь эту «дырочку» видит то и то. И вот тогда это расширит меня. Тогда это будет схола. Обучение, в котором все обучаются. В первую очередь я. Почему я с удовольствием взаимодействую с Леной Веселаго? Она меня до сих пор периодически приглашает провести семинары. Она пытается это сделать. Она одна из немногих, кто что-то делает в этом направлении. Честь ей и хвала. Я её поддерживаю в этом. Я ей говорю о том, что у неё есть уникальный дар писать о расстановках так, что это «вкусно». Но она создала такой язык из которого очень сложно выбраться.

 — А если не через язык, то как?

— Никак. Имеет смысл искать правильный язык. Но это не работа одного человека. Лена делает то, что может на пределе своих возможностей и честно это делает. Я её уважаю за это. Но есть язык немецкой философии, на котором Хеллингер вырос. Есть язык богословия и много других языков. Лена, конечно, не обязана этим всем владеть. И повторюсь, я её уважаю за то, что она делает. Но я буду ей противоречить. И я этим периодически занимаюсь. Потому что то, что я воспринимаю в полевой практике, это я описываю языком философии или богословия.

— Это плохо клеится к формату Фейсбука.

— Вот. В этом проблема. В формате Фейсбука поля тоже получаются короткими. Я даже у себя в Фейсбуке поместил одну публикацию. Когда взяли стрёкот кузнечиков растянули во времени и замедлили, там получилось дивной красоты ангельское пение. Это то, что происходит с нами, когда мы занимаемся короткими мыслями, которые высказываются внутри Твиттера за 120 знаков. Коротенькие мысли, как у Буратино, не позволяют увидеть большую волну, внутри которой действует божественная сила. Когда мне говорят, Евгений, а почему ты свою сессию делаешь 2–2,5 часа? Ведь 40 минут, максимум 1 часа достаточно? Я говорю: «А что за 40 минут можно прожить?» Они говорит, можно прожить всё. Я говорю, головой может и всё, а пузиком? У пузика собственные ритмы, ему нужно минимум 1,5–2 часа, а обычно 2,5 часа. Это вот такая волна чувственная, она длинная. И в этом засада и проблема для расстановщика. Чтобы произнести правильную фразу Хеллингера, например: «ты больше, я меньше», я должен прожить эту фразу, увидеть величину того, перед кем я меньше. Это огромный путь. И это большое замедление. И если я скажу каким-нибудь слоганом из фэйсбука, то в этот момент я пролетаю мимо. Я отказываюсь от продуктивного замедления. Потому что только продуктивное замедление позволят ощутить медленное движение больших систем, особенно тех, которые больше чем любая родовая система. Например система деревни, в которой произошло какое-то событие в моем роду. Или система под названием «исторический период», допустим 20 лет, включающие войну. Понятно, что это не для работы на час.

— Если все-таки вернуться к языку и попробовать описать неописуемое. То, на твой взгляд, чем работает расстановщик и как он работает? Как происходит исцеление? Клиент пришёл одним, а ушёл совсем другим человеком. С ним что-то произошло с помощью расстановки. Что в расстановках самое важное? Важное в этом процессе? Ведь не фраза, не методы?

 — Да. В этом смысле техники нужны, но обычно если техника сопровождает копирование фраз, тогда это бессмысленное занятие. Нужно, чтобы расстановка работала как совокупность движения, фразы, энергетического воздействия. В Иврите есть слово «давар» — которое означает слово. Слова царя — дварим хамелех. Слова царя означает так же — дела царя, вещи царя, мысли царя. «Дварим хамелех» — это всё это вместе. Когда говорят о первой строке книги Нового Завета Евангелие от Иоанна — писал это еврей на греческом языке. Он писал: «Вначале было слово» на греческом языке «Логос» — это не совсем значит слово. Логосы-это первообразы, если брать Платона. То, что стоит за, некая идеальная форма, к которой тяготеют все предметы. Допустим, лошади тяготеют к логосу лошади, «лошадности», к некой «вселошади». Но это писал еврей, поэтому для него «вначале был логос» означает — «вначале было «слово-дело-вещь». В расстановках мы используем вот этот давар, такой логос. Мы используем то, что можно назвать форматированием энергии через смысл, который для расстановщика и для клиента становится общим. Тогда я способен сохранять присутствие, сочувственное присутствие к тому, что открывается в клиенте или презентуется в расстановке, мы же в каком-то смысле расставляем внутренний мир клиента, его картину мира. Но и не только это, ведь неизвестно где клиент заканчивается, в этом веке или в прошлом? И если в прошлом, то что для него реально? Я вчера пел дочке песенки Окуджавы, и пел: «А молодой гусар, в Наталию влюблённый. Он всё стоит пред ней коленопреклонённый». Вот это тоже расстановка. Он с 19 века стоит перед ней. А докуда длился 19 век? Вот для моих родителей он ещё был важен, и они всерьёз воспринимали трагедию декабристов. А.С Пушкин был для них значительной фигурой. Для них темы 19 века были частью их этическо-чувственного переживания. Где они заканчивались, мои родители? В 19 веке или в 20? Т. е. когда я расставляю запрос клиента, я должен понимать, что я расставляю? Его опыт? Вот некоторые расстановщики говорят: «Мы расставляем исключённый опыт. Элементы опыта, который не находит реализации в психике человека, потому что он настолько был ужасающий для его предков или близких, что этот опыт остался отщеплённым и поэтому воздействует как некая недифференцированная тёмная сила. Мы выставляем этот опыт, делаем его видимым, значимым, находим ему правильное место и таким образом легализуем его силу и действие в психике человека». Но где заканчивается этот опыт и где начинается опыт самого человека? Вот я выставляю страдания своей бабушки, которая потеряла всех своих детей, предположим. Как этот невыносимый опыт бабушкиной потери в прошлом, нашёл дорогу к сердцу клиента? Возможно, его сердце способно с этим резонировать и выдерживать. Мне кажется, что переплетение — это вовсе не то, что нужно «расплетать». Это особый дар, способность человека, которую он может раскрыть через осознанное присутствие с этой болью и невыносимостью… Может быть это и есть «сораспятие Христу», т. е. разделение с человеком его опыта в такой полноте, когда от сердца к сердцу чувствуешь резонанс…

— Они же не просто так расставляются, а в связи с какими-то запросами? Ведь если нет запроса — нет работы?

— Да. И тогда возникает вопрос, которым мучаются все расстановщики. Когда ко мне приходит клиент с запросом, я должен работать по запросу или по своему чувствованию клиента? А Хеллингер говорит: «Когда к вам приходит клиент по запросу и вы работаете по запросу, то вы проститутка».

— Это Хеллингер говорил?

— Да. Вы проституируете себя. Кто здесь главный становится, вы или клиент? Конечно, клиент управляет ситуацией, если вы работаете по запросу клиента. Тогда вы ничего не можете для него сделать. Потому что он регулирует направление и глубину вашего видения. Он может сказать, что то, что вы делаете, не относится к его запросу.

— Странно. У меня нет такого опыта.

 — Я просто о порядке помощи. Посмотрите Хеллингера. Он очень чётко говорит, что если вы работаете по запросу как психотерапевт, то вы обслуживаете болезни клиента. Потому что его запрос зарождается из его боли, для того, чтобы ему не было больно. А расстановка имеет дело с вопросами жизни и смерти. Поэтому если клиент ставит вопрос так, чтобы его избавили от боли (болит, скажем, кошелёк, или дом, или родственник или спина), что я буду делать? Я буду ставить родственника, этот запрос, или я буду через разговор, через чувства или другие техники, которыми я владею, смотреть о чем идёт запрос из системы. Что хочет прийти в движение? Манифестацией какой задачи системы клиента является его запрос?

— Чаще всего ведь это скрыто?

— Конечно. Если я не понимаю вот этого подлинного мотива, если я скрытую часть не ощущаю и не чувствую, а остаюсь в рамках только запроса, то тогда я оказываюсь в ловушке. Ведь запрос рождается из нежелания видеть. Запрос рождается из желания продолжать исключать. Например, «я хочу получить деньги без проблем».

— Что тогда получает клиент, когда он получает расстановку?

— Здесь мы вступаем в очень сложное пространство. Можно ли сказать, что он получает целостность? То есть большую собранность и целостность себя. Не всегда. Клиент получает шанс на то, чтобы сделать что-то для большее, чем ему позволяет его собственное вИдение. Он получает шанс выхода за пределы собственного эго. Получает шанс на встречу с бОльшей силой. Если в процессе работы не меняется запрос, то возможно, клиент пришёл, уже решив свою задачу. Мы тогда просто озвучиваем это решение, и все происходит как будто само собой. Я помню мы с Леной вели семинар про Хеллингера и христианство, и вот на практической части мы делали расстановки. Пришла девушка, которая села на клиентское место и сказала, что вообще ничего не понимает. Тогда я её просто взял за руку и сонастроился вместе с ней. Она заплакала, и сказала, что поняла, о чём хотела спросить, но мол, уже это не важно. Для меня было важно прочувствовать, где я с ней резонирую. Где её боль, где её вопрошающая часть?

— В этом смысле ты берёшь клиентов в себя? Пропускаешь их через себя?

— Я скорее подстраиваюсь и сонастраиваюсь с ними. И за это я беру деньги. Потому что моё тело используется как резонирующая пластинка. Как антенна. А поскольку я давно не молодой и уставший от жизни человек, то это стоит дорого.

 — Евгений, как ты видишь развитие расстановочного жанра в целом?

— Я вижу два разных направления. Я вижу первое — это общепит. Это Макдональдс расстановок. То есть есть определённые технологии, они достаточно простые и действенные. Они ограничиваются возможностями комбинаторики и работой с системными динамиками. Это сочетание НЛП с разными техниками системных терапий, где человек воспринимается как набор рефлексов и навыков, которые нужно правильно поменять и подкрутить. Но только в расстановках меняется не только клиент, но и его окружение тоже. И это работает. Это действует для многих задач и для многих людей этого вполне достаточно. И я вижу второе направление, которое я бы назвал — работа с мировыми проблемами или мировая работа. То, что делает А. Минделл. Например, на каком-то семинаре Арни рассказывал, что они с женой (с Эми Минделл), занимались мировой работой, решением мировых проблем. Они ходили по берегу океана и смотрели как играют киты и любовались ими. И этим оздоравливали общечеловеческую атмосферу. Это шутка и не шутка. На самом деле за этим стоит очень важная вещь, это такое расширение восприятия, которое позволяет мне чувствовать большую связь с окружающими. Не только людьми, но и с природой, с духами, с историей. Некое расширение человека. И это элитное направление. Оно, конечно, будет очень дорого оплачиваться и будет востребовано на очень высоком уровне, но именно оно создаёт, с моей точки зрения, базу для изменения социума.

— То, что ты описываешь, это можно назвать словами духовный путь?

— Да. Но, к сожалению, это всякими «Пуксами» (путь к себе) всё сильно обесценено.

— Давай остановимся на термине «расширение человека»?

— Да, это антропологическая эволюция. Один из эволюционных инструментов, поэтому он очень мощный и овладевать им очень сложно. Овладение этим инструментом означает овладение собой. «Учитесь властвовать собой» пушкинское — это не только про то, чтобы держать себя в руках, но и про владение собой. Как я владею своими всеми телами? Или я ничем не владею? В этом смысле я вижу, что развитие будет сопровождаться сильным разрывом. Будут люди, которые подтягивают культурный бэкграунд философии, богословия, истории и так далее, и вид человека помещают в расширенный контекст, делая его царём. Невероятно богатым. Посмотри — говорят они ему. Ты являешься частью огромной истории, твоя речь, твой запрос — это часть длинного разговора начатого не тобой, а гораздо раньше тебя, который будет продолжаться и после того, как ты уйдёшь. И твои реплики в этом разговоре очень важны. Но чтобы их понять, нужно поглядеть на них с разных сторон. Тогда расстановка становится частью этого инструментария, в котором мы можем прожить чувства, которые на этом месте разговора возникают в твоей и моей системах. Но если я даже не смогу прожить это, я смогу сыграть это, прочувствовать это в игре. Я могу эту энергию, убийственную или безумную, отыграть где-то, творчески её преобразить. И в этом преображении это безумие, агрессия или сила, может, преобразившись, стать частью тебя. Это колоссальный труд. Это труд многих людей — и расстановщика, и клиента, и даже группы. Поэтому я вижу, что будут образовываться стабильные группы, которые используют расстановки, для того, чтобы раскачивать своё собственное пространство. Клиенты в этой ситуации становятся путешественниками.

 — Как ты относишься к комбинированным жанрам? Сейчас что только не расставляют. Я про синтетические методы.

— Мне кажется это хороший процесс. Он очень нужный, потому что люди экспериментируют. Что это значит? У меня дочка в рот сует все, не различая плохое или хорошее.

— Ну в её возрасте это нормально.

— Да. Но расстановки сейчас в её возрасте находятся. Им 40 лет. Это вообще ничто. Это духовная практика которой 40 лет, это очень мало. Христианству 2000 лет, и это молодая религия. Иудаизм старше на 2000 лет, и то, с чем может иметь дело иудаизм, гораздо больше чем то, с чем может иметь дело христианство. Лишних 2000 лет наработанных отношений, которые в христианстве ещё не прожиты, не прочувствованы. Юнгианскому анализу 60–70 лет. За эти 70 лет Юнгианский анализ породил процессуальную терапию, расстановки, символическую терапию и не только.

— Юнгианский анализ породил расстановки?

— Я считаю, что без Юнгианской концепции расстановки были бы невозможны. Он дал возможность посмотреть на пространство жизни человека, на умозрительное пространство как архетип, это то, что навело Хеллингера на мысли, что этот энергетически заряженный психический комплекс — есть то, что можно поставить. Это допустим твоя бабушка или злая мать, или плохая другая фигура какая-нибудь, или наоборот хорошая фигура. Он же с самого начала говорил, что понимает, что ставит не живого отца или деда, а ставит некоторые заряженные области.

 — Ты, как биолог в прошлом, человек который понимает, что такое классическая научно-исследовательская работа — как ты относишься к таким исследованиям в расстановочной практике?

— Очень здорово. Но немало людей, которые к этому подходят с позиции советского изобретателя-самоучки, имеющего общее представление о физике и говорящего, что все можно «померить и найти биополе».

— Ты это приветствуешь?

— Нет. Я как раз считаю, что это отрыжка советского рационализма, материализма в плохом смысле. Научные исследования в этой области потрясающие, это области квантовой физики, современной биологии. У меня есть моя первая любовь — это биология. Я отслеживаю научные изменения и стремлюсь сохранять контакт с тем, что я полюбил в своё время, поэтому я регулярно читаю «Nature», и езжу общаться к друзьям в их лаборатории. Но я понимаю, что те инструменты, которыми должен пользоваться исследователь расстановок, это инструменты в первую очередь языковые, философские и богословские, это общение с людьми, знающими историю и философию 20 века. Потому что только в этом пространстве, «не через интроспекцию, но только через изучение истории, человек познает самого себя» (Дильтей). Это очень важно. Мы не сможем исследовать расстановки, если мы не понимаем того гуманитарного поворота, который произошёл после первой мировой войны. Сдвиг и разворот гуманитарной парадигмы в знании, того перехода от мира науки к миру жизни, который в советском пространстве не произошёл. Поэтому у нас по-прежнему «все можно померить осциллографом», а что нельзя, того и нету. Поэтому речь, которой мы описываем явления расстановочного пространства и реалий — это речь материализма, ставшего научным коммунизмом. В русском языке нет терминологии, она не отработана. Мы не участвовали в разговоре, который вела Европа и Америка в течении всего 20 века о человеке и о языке. Это самый центральный вопрос 20 века. И когда у нас рухнул железный занавес и мы в 90-ых годах ломанулись на Запад с нашим багажом из 60-ых, нам сказали вы откуда такие? У нас, мол, много уже проговорено и мы уже реализуем все в действии. И одна из реализаций этого, это ваша перестройка, которую мы запустили. Лена побывала у Фон Кибеда, который делает тетралеммные расстановки. Это маленький кусочек философии Витгенштейна. Это просто приёмчик, на котором строится целая расстановочная концепция. Это же придётся разбирать, откуда это взялось и каким вопросом задавался Витгенштейн, чтобы в языковых играх это все исследования.

— (А.Н.): Со словом понятно, начиная с Райха.

— А откуда появился Райх? Это же полемика с Фрейдом. А с чем полемизировал Райх? Он полемизировал с концепцией либидо. С психической концепцией, концепцией энергии, психической энергии. Что они в это вкладывали? Откуда у Фрейда взялась концепция либидо? Что он этим описывал? Ведь его неоспоримый вклад, как и вклад западных цивилизаций в духовное пространство — это открытие подсознания.

— (А.Н.) Здесь Фрейд всё-таки первооткрыватель.

— В этом смысле, то что сделал Фрейд — неоценимо, все остальное он мог даже не делать. Это создало основу для работу с ранним расщеплением. То, что не зацепляет никакая религия мира. Никакая религиозная практика не работает с первичной травмой, с ранним расщеплением. Вся религиозная интроспекция направлена на работу с культурным эго, возникшим после 3 лет. А травма до 3 лет не рассматривается, ты её не увидишь внутри себя. Это будет бесконечно отщепляемым и отодвигаемым бессознательным демоном, с которым ты будешь бороться. При этом демон огромной силы, неприрученной силы, которую невозможно использовать, потому что вся культура направлена на ограждение от этой силы и на её подавление. Если культурного шага не делать, вырастает чудовище. Если ты над ребёнком не сделаешь усилий расщепления, не покажешь что можно, а что нельзя, что плохо или хорошо, то не возникнет такой структуры как эго. А если эго не крепкое, то оно не сможет набрать психических сил, чтобы преодолеть это расщепление и перейти в новое качество. В начале должно произойти расщепление, которое порождает тему закона, как того, что можно и нельзя, тему морального и этического, как условия в которых возможен социум. Возможно совместное создание цивилизации и культуры, но потом это расщепление должно быть преодолено через интеграцию этой отщеплённой части, которая уже не сможет разрушить эго. Если эго слабое, то вот тогда отщеплённая часть разрушает его и возникает психоз или депрессия.

— Невроз?

— Нет. На неврозе вся цивилизация построена, невроз — это энергия, возникающая в результате того, что я чувствую, что там что-то есть ценное, но мне туда нельзя. Но хочется. Потом должна произойти её интеграция, в которой не исключаются различия, не игнорируются, а преодолеваются через синтез.

— Что происходит, если количество людей, которые успешно осваивают интеграцию, увеличивается?

— Это оздоровление социума. Тогда гораздо меньше того, что игнорируется. Потому что интеграция своей агрессии, силы, энергии, сексуальности, даёт возможность мне не игнорировать реальность, которая меня не устраивает. Что я делаю когда меня что-то не устраивает? Если я могу отгородится, я отгораживаюсь. У нас в этом районе хотели построит мусоросжигательный завод. Все от него смогли отгородиться и сказали «слава богу», а постоят его в другой области. Это частичное видение, это можно назвать Гринписовским пафосом, в котором призывают спасать леса Амазонки, написав это на бумаге, сделанной из лесов Амазонки. Возникает вопрос, как вы тогда спасаете и спасёте ли эти леса?

 — Что заставляет тебя работать, расширяться, пробовать новое? Что в этом самое важное для тебя и ценное?

— Есть две темы в моей жизни, которые сильно способствуют моей практике. Первая — это интегральный целитель. То есть с моей личной историей, как травматической так и просто историей моей жизни, я не должен был дожить до 35 лет, как пример. И тем более иметь жену, ребёнка. Но вот благодаря тому, что я ступил на этот путь духовного развития и трансформации, это стало возможным. И поэтому духовная работа в этой области расширяет моё восприятие и качество жизни. Вторая — менее утилитарна и поэтому о ней сложно говорить, она более бескорыстна. Я ощущаю радость от того, что человек, с которым я вместе пускаюсь в путешествие, расширяет своё жизненное пространство, ему становится свободнее, и у меня это вызывает радость. И эта радость во многом мною движет, она не утилитарна, потому что, что мне с того, что клиенту стало легче? Но она корыстна в том плане, что мне просто хорошо от этого. Есть ещё один аспект, его сложно объяснить. Я очень любопытный, а тут открываются тайны какие-то — и это завораживает. В этом плане это мой недостаток, но он же меня заставляет развиваться. Потому что духовная жизнь, особенно церковная, если она становится скучной, то мгновенно происходит выгорание. Невозможно жить в церкви, если тебе скучно. А я привык жить в церкви за 23 года. Происходит очень много событий, которые делают мир более волшебным. Вот это больше всего завораживает и вдохновляет продолжать этим заниматься.

— Независимо от того как давно ты практикуешь, ощущение чуда все равно остаётся? То есть сейчас оно такое же?

— Ощущение чуда было основным. Нельзя сказать, что оно такое же как раньше, но есть ощущение того, что присутствует тайна некоей бОльшей Силы, которая действует помимо моих надежд, чаяний. И вообще, «не приходило на ум того, что приготовил Господь любящим его». В моей жизни было много разных людей, с которыми я встречался, они были в катастрофическом состоянии личного краха. И это было для них источником вдохновения, подъёма и изменения, которое невозможно представить, это было обновлением ощущения жизни. Меня это вдохновляет так же, как хождение под парусом. Ты так же держишь парус и чувствуешь ветер. Это как поездка на волшебном коне. Ощущение чуда и волшебства.

— Тяжело бывает?

— Очень. У меня было летом в июле физическое истощение. Я только к середине ноября отошёл. Поехал на яхте учиться плавать, там я немножко «отмок». Очень помогают две вещи. Это медитация — для меня это индивидуальное и групповое чтение Священного Писания, там всегда возникает что-то новое. Очень помогают шаманские природные практики, танцевать, рисовать тушью допустим. Своего рода арт-терапия.

 — В процессе работы есть ли моменты которые ты жил вместе с клиентом?

— Конечно. Когда резонируют с моими травмами, мне становится плохо. Я один раз проходил супервизию на процессуальной работе, и во время супервизии я работал с клиентом. Тема клиента была смерть (умирающий от рака человек). Я попал в свой процесс. И у меня началась ретравматическая реакция организма, у меня текли слезы, холодели конечности. Это была очень трудная работа. В этом резонансе с чужой смертью, травмой, я обнаружил область моей собственной непроработанности, такой, о которой я и не подозревал. В каких-то частях мы остаёмся абсолютно обнажёнными. Я склоняюсь к тому, что не нужно от этой обнажённости избавляться.

— Ты про идею «100% проработка терапевта»?

— Да. Это не просто миф, это очень вредное желание защиты от жизни. В моем случае.

 — (А.Н.) Есть распространённая концепция, насколько ты её поддерживаешь, можешь ли прокомментировать? Насчёт того, как работает расстановочный процесс. В любой полевой работе он сопровождается тем, что слепые пятна психики и собственно темы расстановщика привлекают аналогичных клиентов, с такими же пятнами и темами. Ты согласен с этим? Прокомментируешь?

— Да. Как я это вижу? Я вижу, что резонанс с моей собственной болевой составляющей является самым сильным. Я, как существо имеющее травмы, больше всего фоню в области своих травм. Но я меньше всего осознаю этот фон. Там я больше всего вибрирую, но меньше всего осознаю это вибрирование. Но окружающие люди, чувствуют именно самую сильную мою вибрацию. И приходят те, у кого тоже самое вибрирует.

— (А.Н.) Это с экономической версией «Золотой пустой середины» не очень совпадает?

— Я считаю, что человек на любом этапе своей практики может достигать состояние пустой середины. Даже на самых первых шагах ты можешь достигать состояние пустой середины. Если ты осознаешь свою боль и своей ограничение. Тогда ты можешь сказать, где ты пуст и ничего не ожидаешь, а где-то у тебя болит.

— То есть «пуст» и «болит» могут быть совмещены в одном процессе?

— Да. Если я осознаю, где у меня болит, это значит, что я уже нахожусь в состоянии наблюдателя. Если я не сливаюсь со своей болью, то есть я не попал в своё слепое пятно полностью, не попал в свою боль и не слился с ней, а я её могу осознавать, как нечто, что является моим, но не всем мною. Что я больше чем это. Значит, я достиг некоторой точки отстранённости, которая является не отрицанием, не отщеплением, а отстранённости именно в смысле этой пресловутой пустой середины.

— (А.Н.) Возможно, из этого состояния по сути работа и получается? Я понимаю, это твой подход?

— Да. Я не игнорирую расщепление, боль или травмы. Я учитываю их.

— И совместно с клиентом проживаешь?

— Да. И в этом мои ограничения, как расстановщика.

— (А.Н.) Когда мы как следует поработали со слепыми пятнами, они, наверное они как-то притупляются, закрываются. Есть места которые нельзя увидеть, прикрыть? А возможно некоторые места, наоборот, проясняются и становятся не такими болезненными. В таком случае, видимо логично, что клиент трансформируется именно в этих видимых тебе областях?

— Да. В моей практике однажды активизировалась тема, на которую пришло сразу 5 клиентов. Тут я задумался к чему бы это? Я стал смотреть на себя и обнаружил у себя эту тему, в том формате, в котором я к ней ещё вообще не подходил. И тогда я нашёл способ работать с этими людьми, через то, что я признал перед ними, что я тоже в этой теме и у меня болит. Поэтому я с ними на одной доске. Но мы можем поработать с этим в меру, в которой я могу быть в контакте со совей болезненной темой. И тогда я выставил это как отдельную фигуру и все время к ней возвращался. Как только меня навещало вдохновение, я подходил к этой фигуре (я взял подушку за фигуру), и говорил у меня есть это. Здесь можно работать с моей точки зрения, но очень медленно, проверяя каждый шаг.

— И в конце концов проясняется, закрывается, всасывается тема для расстановщика или не всегда?

— Не всегда. Но некоторые темы прорабатываются. Становится даже порой понятно как жить самому. Что менять или оставить.

Конец интервью. Читать ПЕРВУЮ ЧАСТЬ интервью.

 

 

Текст и фото: Ирина Окунева
Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s